Окончательная реальность

Рейтинг: (0)


Вильгельм Зон

28

Той ночью Шолохов не спал. Он вдруг ощутил себя велосипедной камерой, в которой гниет ниппель. В процессе гниения его огромный талант, словно воздух, все быстрее и быстрее улетучивался из когда-то твердых шин. Теперь, на пороге славы, он редко пробовал писать что-то новое, свое, но когда пробовал, получалось все хуже.

Наверное, в инстинктивной надежде залатать дырку он вошел в просторный номер на четвертом этаже Первого Дома Советов.

Серафимович храпел на диване. В последнее время он пристрастился дрыхнуть на рабочем месте – слишком много дел. Шолохов неслышно приблизился. Обшарив карманы, нашел ключ от сейфа. Открыл, достал рукопись. Быстро перекладывая знакомые листы, нашел нужное место. Решение пришло накануне. Шолохов понял, что хочет оставить в рукописи знак – знак, который, возможно, когда-нибудь в будущем натолкнет пытливого исследователя на верный путь, даст ключ к немыслимой разгадке.

Вот здесь, шестая часть, конец XXХV главы. Он выдернул лист. Будто собираясь обнюхать, поднес к лицу:

«Вестовой (Григорий взял в вестовые Прохора Зыкова) подал ему коня, даже стремя поддержал. Мелехов как-то особенно ловко, почти не касаясь луки и гривы, вскинул в седло свое сухощавое железное тело, спросил, подъезжая и привычно оправляя над седлом разрез шинели:

– С пленниками как быть?»

Михаил Александрович выбрал именно это место, сам не зная, почему. Быстро скомкав бумагу, он достал точно такой же заготовленный заранее лист и сунул в кипу рукописи. Ему показалось, что он сдавил ниппель у самого основания. Что теперь, возможно, воздух не будет улетучиваться так быстро. Что он еще напишет другой роман, большой и важный…

Туша на диване зашевелилась, закряхтела.

«Все, – подумал Михаил Александрович, – попался». Сердце ушло в пятки, он отпустил ниппель, воздух снова неумолимо потек наружу. Шолохов повернулся и со страхом посмотрел на Серафимовича. Тот лежал на спине, веки его подрагивали.

«Проснулся или нет?» Шолохов медленно, аккуратно спрятал измененную рукопись обратно в сейф.

Истории неизвестно, проснулся ли тогда пролетарский классик Александр Серафимович Серафимович. Известно другое: никогда, во всех многочисленных изданиях «Тихого Дона», подвергавшихся бесчисленным правкам и уточнениям, – именно эта сознательная ошибка, весточка для будущих поколений, заложенная только что в сейф Михаилом Александровичем, не была исправлена. Мог ли не заметить этот знак Серафимович, могли ли не заметить другие бесчисленные редакторы? Не знаю. Вряд ли…

29

Александр Серафимович Серафимович умер в 1949-м в Восточной Москве.

Михаил Шолохов написал что-то очевидно несопоставимое по художественной значимости с «Тихим Доном» и погиб в лагере для военнопленных в 1941-м.

Абрам (Харлампий) Ермаков проработал всю войну на Балканах; вернувшись в Западную Москву, стал директором ипподрома.

Адам Витицкий после расстрела в 1937 году его шефа Артура Артузова оказался в опале и провел три года в тюрьме; затем был отпущен, женился и перед самой войной отправился на нелегальную работу в Белград, где и сгинул без следа в вихрях Второй мировой войны.

Майкл Фрейн
Лондон, 30 августа 1980 года

Фрейн подтянулся на турничке, поприседал, выглянул в окно. Достал из ящика письменного стола лист бумаги с оттиснутым золотом личным вензелем. Подумав немного, написал:

«Дорогая, настал решающий час. Вильгельм пошел вразнос. Пора показать ему главное. Надеюсь, он уже достаточно готов, чтобы адекватно воспринять сокрытую в последних тетрадях тайну. Прошу тебя, повстречайся с ним и сделай необходимое. Уверен, ты достигнешь цели. Но, умоляю, будь крайне осторожна! Помни: он опасен, очень опасен!»

Запечатав письмо особой сургучной печатью, Фрейн вызвал помощника и сказал:

– Зашифруйте и отправьте агенту первой степени «Зоя». Немедленно.

Сентябрь. После 1-го числа

Я уже ничему не удивляюсь. Оказывается, таинственная Зоя, обладательница «главных» тетрадей, и классная руководительница моих детей – это одно и то же лицо. Забавно? Нисколько! Так или иначе, Зоя Борисовна нравилась мне. Она была яркой женщиной. Высокая, статная брюнетка, затянутая обычно в темные наряды, еще несколько лет назад могла бы вскружить голову не только поклонникам садо-мазо. Мы познакомились на праздничной линейке по случаю первого дня нового учебного года.

– У вас идеальные дети, – неискренне сказала она, – жаль только, не любят географию.

– Зато любят литературу…

– Любят литературу?.. А вы…

Разговор внезапно повернул к «Тихому Дону». Это случилось так скоро, что я едва смог очнуться: Зоя, Зоя, Зоя, вот, значит, как получается…

Она открывалась мне с поразительной легкостью, как будто говорила о будничных вещах, а не о величайшей загадке ХХ века. В этот момент я даже не хотел анализировать сбивчивый рассказ о том, как попали к ней тетради. Какая разница – я был возбужден, предвкушая великие открытия!

– Зоя, выходите за меня замуж.

Мне показалось, что она даже не удивилась, посмотрела прямо в глаза и сказала:

– Приходите сегодня ко мне после уроков. – Добавила грустно: – Там видно будет.

Зоя Борисовна жила в Гнездниковском. Знаменитый дом № 10 (Дом Нирнзее) всегда привлекал меня. Коридоры этого дома так длинны, что идущие по ним невольно ускоряют шаг. Иногда можно увидеть человека, мчащегося к лифтам во весь дух, словно это не человек, а беговая лошадь.

Я поднялся на восьмой этаж и вошел в маленькую квартирку. Чертог в псевдорусском стиле сиял. «Слишком шикарно для простой училки», – мелькнуло в голове.

Зоя накрыла стол. Мы торжественно выпили. Я старался быть галантным. Ей было не меньше сорока пяти, но природа одарила Зою Борисовну некоей щедрой чарующей, знойной и властной красотой. Может, и вправду надо жениться, обрести дом…

– А где тетради, можно взглянуть?

Она поднялась, словно тихоокеанский лайнер проплыла в дальний конец комнаты, порылась в ящиках письменного стола и вытащила заветные манускрипты.

Я взволнованно подошел к ней сзади, протянул руки. Она отложила тетради: «Обними меня». Слова ее ветром пролетели в голове, я закачался, взгляд затуманился, мир покрылся радужными пятнами. Теперь, наверное, я уже должен жениться, как честный человек…

Зоя задремала. Я встал, прошелся по комнате, подошел к огромному окну, затем к письменному столу. «Ну уж нет». Взял тетради. Будем считать, что это на память. Напоследок взглянул на спящую Зою, быстро оделся и вышел прочь. Странно, но даже мысли не возникло, чтобы расправиться с ней. Вот что такое женское обаяние. Может быть, еще вернусь. И тогда…

«Тогда, тогда, тогда» – стучат колеса. Я мчусь на фирменном поезде в Петербург. В Кунсткамеру, только там смогу, наконец, получить окончательные ответы. Тетради, которые листаю лежа в купе, – немыслимы, необъяснимы. Они меняют всё. Всё, о чем думал я, о чем думали другие несчастные исследователи «Тихого Дона», не имеет никакого отношения к действительности.

73
Загрузка...

Жанры

Загрузка...